С детства я купалась в любви и заботе. А как иначе? В моей натальной карте два светила: Солнце и Луна расположены в экзальтации. Так все и было: родители меня любили, баловали, играли со мной, заботились.
ЛУНА В ЭКЗАЛЬТАЦИИ
МАМА
Все теплое и светлое, что есть в моей жизни – изначально от мамы. Если во мне есть хоть капля женственности – это тоже от нее. Может ли быть иначе у человека, в чьей натальной карте Луна находится в Тельце, да еще в соединении с Юпитером.
Мама всегда выглядела не местной. Она выросла во Львове и этот налет красивого европейского, во многом до сих пор польского города остался с ней навсегда.
Как я любила рассматривать и примерять ее львовские наряды! Там были черные перчатки в сеточку, красивое красное платье, туфельки на каблучках и сапожки немыслимого для нашего райцентра оливкового цвета с пуговками по бокам! На мне все это прекрасно сочеталось с отцовским парадным офицерским ремнем и военной фуражкой!
Летом мы с мамой покупали красивую яркую ткань и шли в стол раскроя, где для нее всегда удачно делали выкройку платья. Затем она сама шила его на ручной швейной машинке. А из остатков ткани мастерила такое же платье для меня. И мы с ней щеголяли в ярких летних одинаковых платьях. Помню два таких платья. Одно из плотного хлопка: ярко-желтые большие подсолнухи на голубом фоне! А другое не хлопковое, но мягкое на ощупь, струящееся: ромашки на глубоком черно-синем фоне! Какая красивая была мама в этих нарядах! Смуглая, черноглазая, со смоляными волосами! Такая летняя, веселая, счастливая!
Когда мы с мамой куда-то шли, от нее всегда исходил едва заметный сладкий запах «Красной Москвы». И еще она подкрашивала губы и надевала очень изящные золотые часики.
Папа любил маму и называл ее не Света или Светлана, а Светала.
ОППОЗИЦИЯ ЛУНЫ С НЕПТУНОМ
МАМА И БАБУШКА
А бабушка маму не очень любила. Не эта ли натальная оппозиция таким образом была проиграна в моем детстве?
Бабушке не нравилось то, что папа (ее единственный сын) теперь так много внимания уделяет «этой городской белоручке».
По поводу белоручки, в чем-то она была права и даже не в переносном, а в прямом смысле.
Мы переехали из Львова в Гайворон, когда мне был год, переехали в дом к бабушке. Из городской квартиры в частный дом, где удобства на улице, огород и хозяйство.
В первую же осень при сборе урожая картошки моя мама очень удивила, даже можно сказать опозорила бабушку перед соседями. Она вышла выбирать картошку, надев отцовские белые офицерские перчатки!!! Никто в райцентре в 60-е годы перчатками не пользовался для такого дела. Перчатки надевались только зимой от мороза. Вот такая городская белоручка!
Бабушка, потерявшая мужа в военные годы, привыкла все тянуть на себе, выполнять и мужскую и женскую работу. Да и фактуры она была довольно крупной: высокая, дородная, кровь с молоком. Мама моя – среднего роста, довольно изящного телосложения, больше похожа на Наташу Ростову.
Бабушка могла и мешок взвалить на себя, и дров нарубить, да и курицу зарезать, если надо. Мама моя никогда так и не научилась не то, что резать кур, она не могла даже есть мясо выращенного в нашем дворе животного.
Они были как два полюса. Бабушка была сильнее: и старше, и опытнее, да и стены своего дома, как говорят, помогают. Мама начинала увядать как растение, пересаженное в чужую почву. Папа – ее опора и надежда, снова стал не только мужем, но и сыном. Он попал под привычное влияние сильной и властной мамы.
И кто его знает, чем бы все закончилось, если бы через три с лишним года бабушка не заболела раком.
Болела она тяжело, в последние месяцы лежала. Мама каким-то образом успевала и на работе, и дома, и за бабушкой ухаживала, и на меня хватало времени.
Когда бабушку хоронили, я ехала рядом с гробом на открытой машине. Не помню ни бабушку, на кладбище, только то, что я ехала, а остальная процессия шла следом через весь город, и играл духовой оркестр.
Еще помню, мы с мамой пошли к ее подруге тете Гале, и мама сказала, что если не умерла бы бабушка, то умерла бы она. Потому что за время ее болезни так измоталась, исхудала, что «дошла до ручки». Я посмотрела на дверную ручку, на маму и поняла, что мама вовсе не такая худая, как дверная ручка, но промолчала. Я была из поколения тех детей, которые слушали молча и не встревали в разговоры взрослых. Может, поэтому они считали, что мы ничего не понимаем. А понимали мы все, но кое-что совершенно по-своему.
СОЛНЦЕ В ЭКЗАЛЬТАЦИИ
ПАПКА
Не отец, не папа, не батя, и даже не тато, как принято в Украине, и как с возрастом начал его называть мой братик. А именно папка.
Скоро тринадцать лет, как моего папки нет с нами. Папка, ты не поверишь, я тебя снова так назвала. Плотину прорвало. Я снова могу тебя так называть! И я плачу. Слезы катятся из глаз. Я могу плакать, как в детстве. До того, как перестала, как закусила удила и не позволяла и слезинке упасть из глаз, по крайней мере, при тебе.
ПАПКА. Так с самого начала я называла его. В этом слове был весь спектр моего изначального отношения к нему: любовь, восхищение, любование и что-то очень близкое, свое, принадлежность его только мне. Мой любимый желто-оранжевый спектр чувств.
Мое первое и очень яркое воспоминание о папке: мы вместе идем по тропинке от дома в сад рвать вишни. Он впереди: в белой майке, загорелый, стройный, сильный. В высоко поднятых мускулистых руках несет над головой табурет (вишни старые, высокие, с земли не дотянешься). Я ступаю широко, насколько могу, стараюсь идти за ним след-в-след и тоже несу над головой свою маленькую табуретку. Папка пронзительно-красивый. Голубые глаза, русые волосы, белозубая улыбка и ямки на щеках. Я преисполнена важности, гордости и уверенности, что мы очень похожи. Тогда я еще не знала, что больше похожа на маму, даже не замечала, что мы с ним разного пола. Мне было года 3-4 и я хотела быть как он.
С ним было очень интересно. Иногда он играл со мной и с нашей овчаркой Джеком в футбол. Джек всегда стоял на воротах, а мы с папкой были игроками в поле. Мяча надолго не хватало. Папка спрашивал меня: какой мячик не жалко? Я выбирала жертву, мы вдвоем гоняли мячик во дворе. Папка виртуозно перекатывал его с ноги на ногу, перебрасывал на голову, потом снова гонял его ногами, я пыталась хоть разок пнуть мячик, с визгом повисала на папке, он умудрялся перекатить мяч в сторону от меня, я оббегала его с другой стороны, но мяч снова ускользал. Финалом игры был удар по воротам (воротами была территория Джека, куда он доставал со своей цепи). Джек был всегда на высоте! Он взвивался в прыжке, хватал мяч своими зубищами, и мой резиновый мячик тихонько сдувался. Иногда меня это огорчало, бывало до слез. Тогда папка напоминал, что я сама его выбрала для игры, показывал, что остались еще другие мячики, и прибегал к самому сильному аргументу: обещал купить новый. А Джек в это время наслаждался мячиком: разгрызал и рвал его в клочья.
Самое счастливое время для нас с папкой было в мои четыре года. Тогда мама уехала по работе на все лето на обучение в Харьков. Я осталась с бабушкой и папкой.
Он играл за футбольную команду тогда нашего огромного, можно сказать градообразующего предприятия: гранитного карьера. Летний период всегда был порой соревнований. Игры проходили почти каждые выходные. И папка брал меня с собой.
Я наблюдала за игрой, выискивала его глазами среди остальных игроков. А однажды опростоволосилась. Все-таки я была еще маленьким ребенком. Мне захотелось в туалет. На нашем районном стадионе я бы, наверное, сориентировалась. Но это было на выезде, играли на поле какой-то сельской команды. Помочь в этом мне мог только папка. Когда терпение мое лопнуло, и дальше ждать было уже опасно, я решилась: дождалась, когда он пробегал по моему краю поля, и закричала: папка, я хочу писать!!! Он, конечно же, бросил игру! Наверное, судья вошел в положение, и произвел замену, я этого не знаю.
Помню ли я этот случай так ярко как картинку с табуретом? Нет. Возможно, я его начала «помнить» по рассказам взрослых, они часто вспоминали об этом курьезе.
А еще мы с ним ходили в парк и на стадион, где в большой беседке собирались мужики «забивать козла». Так у нас называли игру в домино. Они пили пиво, может вино, и громко стучали костяшками домино по деревянному столу. Мне покупали ситро. Когда мне надоедало наблюдать за игрой, я смотрела вверх на широкие кожистые и плоские стручки южной акации. Она была диковинной и этим привлекала. Такие деревья росли только на стадионе. У нас дома росла другая, обычная акация и ее стручки были узкими и не такими кожистыми.
Я хочу вспоминать и вспоминать эти годы. Счастливые, безоблачные, беззаботные. Годы, когда я просто жила и наслаждалась своим бытием, когда я не оценивала ни себя, ни людей, меня окружавших. Когда все было само собой разумеющимся. Когда еще социальные планеты не включились в игру под названием МОЯ ЖИЗНЬ.
Когда еще я не начала называть его нейтральным «папа» и спектр моих чувств перестал быть только желто-оранжевым, пока еще туда не примешался черно-фиолетовый цвет моих обид, темно-серый непонимания и черно-бордовый ярости.
САТУРН
Этот грозный страж времени и порядка в моем гороскопе расположился не лучшим образом. Можно сказать, что даже наихудшим.
В Рыбах, в довольно точной оппозиции с тремя «разбойниками»: Марсом, Ураном и Плутоном. Картина маслом…
ДЕТСКИЙ САД
В моей жизни впервые включение Сатурна произошло в пять лет, когда умерла бабушка, а меня попробовали отдать в детский сад.
Это было не страшно и не ужасно. Это было немыслимо, невыносимо. За пределами моего разумения. Моя мама приводила меня в чужое место и УХОДИЛА.
Я начинала реветь еще дома, потом мама меня как-то отвлекала, идти надо было далеко, в центр города. Но когда мы выходили на финишную прямую, и в конце улицы уже была видна арка входа на мой любимый стадион, я вспоминала, что немного ближе, с правой стороны притаился ненавистный ДЕТСКИЙ САД. И тут начиналось: я орала, что не пойду туда, мама тянула меня за руку, а у самой слезы стояли в глазах. Тогда я начинала ее просить взять меня с собой на работу, мама объясняла, что это невозможно. Я вырывала свою руку, пыталась убежать, мама догоняла меня и тянула обратно. Тогда я падала перед ней на колени, обхватывала ее ноги руками и кричала, «не отдавай меня!!!».
Бедная-бедная мама, с ее добрым сердцем, мягкой натурой, как она все это вытерпела!
В детском саду меня никто не обижал, ничего плохого мне не делали. Но там не было моих родных, я там была чужая.
Еда мне не лезла в горло. Если заставляли, я давилась этой едой, слезами, а затем оно все вываливалось обратно.
С детьми я не играла. Мне разрешали заходить в старшую группу, где была моя знакомая девочка Тая. Мы были совсем немного знакомы: наши мамы работали вместе, и мы несколько раз виделись. Тая пыталась познакомить меня со своими подругами, что-то говорила, показывала домики на улице, где они играли. Но я ее не слышала, даже не помню никого из ее группы.
Помню только одну девочку со своей группы. Она была рыжая. Когда приходило время тихого часа и воспитательница и нянечка уходили, а дети оставались одни, она говорила, что мама не придет за мной и что меня оставят здесь на пятидневку.
Я тут же бежала к воспитательнице и требовала, чтобы она позвонила маме, и чтобы мама меня срочно забрала домой. Меня пытались снова уложить спать, но я, конечно же, не могла уснуть. Да я и не была приучена к дневному сну.
Мне разрешили не спать днем, просто лежать тихонько. Однажды, наревевшись вдоволь, утомившись от своих горестей, я все-таки уснула. Мне приснилась сирень, наша сирень, которая росла под окном. Ее всегда было видно, лежа на бабушкиной кровати. Это был счастливый сон: я была дома. Пробуждение было полно ужаса.
После тихого часа нас выводили гулять, дети играли, а я зависала на воротах в ожидании мамы. Поминутно я спрашивала у воспитательницы или нянечки: сколько времени?
Моя мама приходила раньше всех, она фактически прибегала. То ли она работала до 4-х дня, то ли отказывалась от обеденного перерыва и уходила с работы раньше, но чуть позже 4-х она показывалась на улице.
Я выбегала ей навстречу, обнимала ее. Мама спрашивала у воспитательницы обо мне, она надеялась на улучшение. Но улучшений не было. Я по-прежнему «ничего не ела, днем не спала, ни с кем не играла и все время плакала».
В таком режиме мы прожили целых ДВЕ НЕДЕЛИ.
Потом я заболела, и болела долго, как никогда, целый месяц.
Родителям пришлось принять решение, с моей точки зрения, очень правильное решение. Мама ушла с работы.
Тогда еще не было такого понятия как «несадовский ребенок», по крайней мере, меня так не называли. Но родители решили, что дома с мамой мне будет лучше. Как я им за это благодарна!
Вот такое было жесткое включение моего Сатурна. Вот так входила я в социум.